После резкого ужесточения блокировок и преследования VPN‑сервисов недовольство действиями властей стало звучать уже от тех, кто ранее почти никогда открыто их не критиковал. Многие впервые за годы полномасштабной войны с Украиной всерьез задумались об отъезде. Политолог Татьяна Становая считает, что российская система впервые за последние годы подошла к черте возможного внутреннего раскола. Ниже — пересказ ее анализа.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что в российской политической системе накапливаются серьезные проблемы, стало заметно много. Население давно привыкло к постоянному росту запретов, но в последние недели ограничения вводятся столь стремительно, что люди просто не успевают к ним приспосабливаться. Все чаще меры затрагивают не абстрактную «безопасность», а повседневную жизнь каждого.
За два десятилетия общество привыкло к удобной цифровой инфраструктуре: несмотря на элементы «цифрового ГУЛАГа», значительную часть услуг и товаров можно было получить быстро и относительно качественно. Даже первые военные ограничения почти не разрушили этот комфорт: одни зарубежные соцсети были не слишком популярны, другие продолжили использовать через VPN, а для общения нашлись альтернативные сервисы.
Теперь же привычный цифровой мир начал рассыпаться буквально за считаные недели. Сначала последовали длительные сбои мобильного интернета, затем была заблокирована ключевая для коммуникации платформа, а пользователям настойчиво предложили перейти в государственный мессенджер MAX. Под ударом оказались и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и «живого общения», но такая риторика плохо сочетается с образом жизни глубоко цифровизированного населения.
Политические последствия всего происходящего не до конца понятны даже внутри самой системы. Инициатива ужесточения контроля исходит от силовых структур, при этом полноценного политического сопровождения у этого курса нет, а исполнители на более низких уровнях зачастую относятся к новым запретам критически. На вершине пирамиды находится президент, который мало разбирается в технических нюансах, но в целом одобряет ужесточение, не вдаваясь в детали.
В результате программа форсированных интернет‑запретов сталкивается с негласным саботажем на нижних этажах бюрократии, с открытой критикой даже со стороны лояльных фигур и с явным раздражением бизнеса, местами переходящим в панику. Дополнительное раздражение вызывают регулярные крупные сбои, когда привычные действия вроде оплаты картой внезапно становятся невозможными.
Кто именно виноват в технических провалах, еще предстоит разбираться, но для обычного пользователя картина выглядит однозначно мрачно: интернет не работает, сообщения с видео не уходят, позвонить сложно, VPN постоянно «падает», картой не расплатиться, наличные снять затруднительно. Сбои устраняют, но чувство незащищенности остается.
Особый риск в том, что растущее недовольство приходится на несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Речь не идет о том, сможет ли власть формально победить на этих выборах — исход не вызывает сомнений. Вопрос в другом: как провести голосование максимально спокойно и без эксцессов, если информационный нарратив все хуже поддается управлению, а ключевые рычаги реализации болезненных решений сконцентрированы у силовиков.
MAX против Telegram: уязвимость самой элиты
Кураторы внутренней политики объективно и финансово, и с точки зрения влияния заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX. Однако те же люди за последние годы привыкли к автономности Telegram, его развитой системе каналов и неформальным правилам игры. Практически вся электоральная и информационная коммуникация сегодня завязана именно на эту площадку.
MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб — как с точки зрения частной переписки, так и в плане политической и коммерческой активности. Для представителей власти использование такого инструмента означает не только обычную координацию с силовыми ведомствами, но и резкий рост собственной уязвимости.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовым структурам — процесс не новый. Но за выборы традиционно отвечает внутриполитический блок, а не профильные подразделения спецслужб. При всей нелюбви к иностранным сервисам, в этом блоке явно раздражены тем, как именно силовики выстраивают «борьбу» с ними.
Кураторов внутренней политики пугает непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей влиять на развитие событий. Решения, напрямую влияющие на отношение населения к власти, все чаще принимаются без их участия. На это накладывается неопределенность военных планов в Украине и непонятные дипломатические маневры, что лишь усиливает ощущение нестабильности.
Подготовка к выборам в таких условиях осложняется: любой очередной сбой связи способен резко изменить общественные настроения, а до конца не ясно, будут ли выборы проходить в режиме «мирного времени» или на фоне обострения войны. Это неизбежно сдвигает акцент на административное принуждение, где вопросы идеологии вторичны, а значит, сокращается и влияние тех, кто традиционно этим занимался.
Война дала силовому блоку дополнительные аргументы в пользу жестких решений под лозунгом «безопасности» в самом широком ее понимании. Но чем дальше, тем очевиднее, что подобный курс реализуется за счет более конкретной, повседневной безопасности. Защита абстрактных интересов государства оборачивается ухудшением положения жителей приграничных регионов, предпринимателей, чиновников среднего звена.
В угоду цифровому контролю жертвуются жизни людей, которые вовремя не получают оповещения об обстрелах, затрудняется работа военных, зависящих от оперативной связи, страдают малые бизнесы, для которых реклама и продажи через интернет — вопрос выживания. Даже проведение пусть несвободных, но внешне убедительных выборов, напрямую связанных с устойчивостью режима, отодвигается на второй план по сравнению с задачей установить максимально полный контроль над интернетом.
Складывается парадокс: растущее ощущение опасности испытывает не только общество, но и отдельные фрагменты самой власти. Чем больше государство расширяет зону контроля «на будущее», тем менее защищенными чувствуют себя конкретные люди и группы в системе. После нескольких лет войны практически не осталось эффективных противовесов спецслужбам, а роль президента постепенно сводится к пассивному одобрению.
Публичные заявления главы государства показывают, что силовики получили политический карт‑бланш на новые ограничения. Одновременно эти же заявления демонстрируют, насколько далеким от цифровой сферы остается президент, как мало он вникает в реальные механизмы и последствия принимаемых решений.
Сопротивление элиты и вопрос «кто кого»
При этом и для самой системы безопасности ситуация не выглядит безоблачной. Формально режим сохраняет довоенную конфигурацию: влиятельные технократы по‑прежнему определяют значительную часть экономической политики, крупные корпорации остаются ключевыми донорами бюджета, внутриполитический блок расширил полномочия, взяв под контроль и часть внешнеполитического направления. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без согласия этих центров влияния и зачастую вопреки их интересам.
Отсюда логичный вопрос: кто кого в итоге подомнет под себя. Нынешняя конфигурация подталкивает силовые ведомства к все более жестким шагам. Сопротивление элиты провоцирует новый виток давления, усиливает стремление силовиков перестроить всю систему под собственные нужды. Реакцией на публичные возражения даже лояльных фигур могут стать очередные репрессивные кампании.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, перерастет ли это давление в еще более открытое внутриэлитное сопротивление и смогут ли силовики с ним справиться. Дополнительную неопределенность вносит растущее ощущение, что глава государства стареет, не видит ясного пути к миру и не понимает, как довести войну до победного конца, все хуже ориентируется в происходящем и не стремится вмешиваться в действия «профессионалов».
Долгие годы политическое преимущество президента основывалось на представлении о его силе. В ситуации, когда эта сила ставится под сомнение, он перестает быть незаменимым даже для силового блока. На этом фоне борьба за новую конфигурацию воюющей России вступает в активную фазу — и именно цифровые запреты и контроль над интернетом становятся одним из ключевых полей этого конфликта.
