Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

Завершение боевых действий само по себе не решит экономические проблемы. Они останутся ключевым содержанием повестки для любой власти, которая всерьез возьмётся за преобразование страны.

Прежде чем разбирать конкретные последствия, важно определить точку отсчёта. Экономическое наследие войны можно описывать через макроцифры, отраслевую статистику или институциональные показатели. Но принципиальнее другое: как все это отразится на повседневной жизни людей и что будет означать для политического перехода. Именно восприятие большинства в итоге определит судьбу любых реформ.

Наследие войны парадоксально. Боевые действия не только разрушали, но и вынуждали экономику приспосабливаться, создавая точки адаптации, которые при иных политических условиях могут стать опорой для перехода. Речь не о поиске «плюсов» в катастрофе, а о трезвой фиксации стартовой позиции — со всем набором проблем и неочевидным, но существующим потенциалом.

К 2021 году российскую экономику было бы неверно описывать как полностью зависимую от экспорта нефти и газа. Несырьевой неэнергетический экспорт тогда достигал около 194 млрд долларов — примерно 40% от общего объёма вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Этот диверсифицированный сектор формировался годами, обеспечивая не только доходы, но и компетенции, а также присутствие на мировых рынках.

Война нанесла по этому сегменту наиболее сильный удар. По оценкам на основе данных за 2024 год, несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные отрасли: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже уровня 2021‑го. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие сектора лишились ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, без которых перерабатывающая промышленность не может конкурировать на глобальном рынке. Парадокс в том, что именно тот фрагмент экономики, который давал шанс на диверсификацию, оказался под максимальным давлением. При этом экспорт нефти и газа за счёт перераспределения потоков чувствует себя существенно устойчивее. Зависимость от сырья, которую годами пытались уменьшить, стала ещё более выраженной — на фоне утраты значительной части рынков для несырьевой продукции.

К этим новым ограничениям добавляются структурные искажения, сложившиеся задолго до 2022 года. Россия уже тогда входила в число стран с самой высокой концентрацией богатства и выраженным имущественным неравенством. Многолетняя политика бюджетной жёсткости, несмотря на макроэкономические аргументы в её пользу, обернулась хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, плохие дороги, проблемы коммунального хозяйства и социальной сферы.

Параллельно шла централизация финансовых ресурсов. Региональные власти постепенно лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политический, но и экономический изъян: система местного управления без реальных полномочий и денег не способна создавать нормальные условия для бизнеса и задавать стимулы для развития территорий.

Институциональная среда тоже ухудшалась. Суды всё хуже защищали собственность и контракты от вмешательства государства, антимонопольное регулирование действовало избирательно. Для экономики это означает не «политику», а прямое ограничение инвестиций: там, где правила зависят от решений силовых органов и чиновников, бизнес строит краткосрочные схемы, уводит активы в офшоры и в «серую зону», а не вкладывается в долгую модернизацию.

Боевые действия добавили к этому наследию несколько тенденций, качественно изменивших ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — рост государственных расходов, усиление административного произвола и налогового прессинга, с другой — разрушение механизмов рыночной конкуренции.

Малые предприятия сначала получили временные ниши после ухода иностранных фирм и на волне спроса на схемы обхода санкций. Но к концу 2024 года стало ясно, что высокие цены, дорогой кредит и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти преимущества. С 2026 года резко снижен порог применения упрощённой системы налогообложения, что многие предприниматели рассматривают как сигнал: пространству для малого бизнеса в привычной форме становится всё меньше.

К менее очевидным последствиям относятся макроэкономические дисбалансы, накопленные за годы расширения военных расходов. Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил статистический рост, но не сопровождался адекватным увеличением предложения товаров. Это подпитало устойчивую инфляцию, которую Центральный банк пытается сдержать жёсткой денежно‑кредитной политикой, не влияя при этом на главный источник ценового давления — оборонные расходы. Высокая ключевая ставка душит кредитование гражданского сектора, но почти не затрагивает военный заказ. С 2025 года рост концентрируется в отраслях, связанных с вооружениями, тогда как гражданская экономика застывает. Этот перекос сам собой не исчезнет, его придётся целенаправленно выправлять в переходный период.

Формально безработица находится на минимальных уровнях. За этим стоит сложная картина. В оборонном комплексе заняты порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно перешло ещё около 600–700 тысяч работников. Предприятия ВПК предлагают такие зарплаты, с которыми гражданский сектор часто не может соперничать, и значительная часть инженерных кадров переключилась на выпуск продукции, которая не формирует мирных активов и фактически уничтожается на фронте.

При этом военный сектор — не вся экономика и даже не её основная часть по объёму выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно оборонный комплекс стал главным источником роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что экономика целиком «военная», а в том, что практически единственный растущий сегмент производит то, что не создаёт долгосрочных активов и не подталкивает гражданские технологии вперёд.

Важным фактором стала и эмиграция, выбившая наиболее мотивированную и мобильную часть рабочей силы. В результате рынок труда в переходный период столкнётся с парадоксом: в потенциально растущих мирных отраслях будет ощущаться нехватка квалифицированных кадров, а в уменьшающемся оборонном секторе — избыток занятых. Автоматический переток невозможен: специалист оборонного завода в моногороде не превращается по щелчку в востребованного работника гражданской высокотехнологичной отрасли.

Демографическая проблема тоже не появилась из ниоткуда. И до войны страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сокращением трудоспособных возрастных групп. Но боевые действия превратили долгосрочный вызов в острый кризис: гибель и инвалидизация сотен тысяч мужчин, отъезд значительной части молодых и образованных, обвальное падение рождаемости. Для смягчения последствий потребуются годы, программы переобучения и активная региональная политика; даже при удачном сценарии демографические последствия будут ощущаться десятилетиями.

Встаёт и вопрос: что будет с оборонным комплексом, если наступит перемирие, но политический курс в целом сохранится? Военные траты, вероятно, несколько сократятся, но не радикально. Логика поддержания «боеготовности» в условиях затянувшегося конфликта и глобальной гонки вооружений удержит экономику в преимущественно милитаризованном состоянии. Само прекращение огня не устраняет структурные искажения, а лишь немного снижает их остроту.

В этой связи всё очевиднее проявляются черты смены экономической модели. Усиление директивного регулирования цен, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным задачам, расширение контроля государства над частным сектором — элементы мобилизационной конструкции, которая формируется не отдельным указом, а повседневной практикой. Для бюрократии в условиях растущего дефицита ресурсов это оказывается самым простым способом «выполнить задачу».

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет чрезвычайно сложно — примерно так же, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации возвращение к рыночным принципам НЭПа стало практически невозможным.

Пока внутри страны разрушались рыночные институты и сжигались ресурсы, внешний мир проходил через смену не просто технологической, а базовой экономической логики. Искусственный интеллект превращается в повседневную когнитивную инфраструктуру, возобновляемая энергетика становится дешевле традиционной во всё большем числе стран, а автоматизация делает рентабельным то, что ещё десять лет назад выглядело фантастикой.

Это не набор отдельных инноваций, который можно «догнать по учебнику». Это смена реальности, которую можно понять только через участие в ней — через собственные эксперименты, ошибки и выработку новых интуиций о том, как устроена экономика. Россия эту практику во многом пропустила не из‑за отсутствия информации, а из‑за фактической изоляции от новых рынков и экосистем.

Отсюда вытекает неудобный вывод: технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и специалистов, который можно закрыть импортом и обучением. Это культурно‑когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос уже встроены в повседневность, мыслят иначе, чем те, для кого всё это остаётся абстракцией.

Когда начнутся преобразования, мировые правила игры уже будут другими. Вернуться к «норме» не получится не только из‑за разрушенных связей, но и потому, что сама норма изменилась. Поэтому вложения в человеческий капитал и возвращение части профессиональной диаспоры становятся не просто желательными, а структурно необходимыми условиями. Без людей, которые чувствуют новую реальность изнутри, даже самые правильные решения «на бумаге» не дадут нужного эффекта.

Несмотря на тяжесть ситуации, у послевоенной экономики есть ресурсы для перезапуска — хотя они не являются «готовыми» и требуют особых условий.

Первая точка опоры — дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК резко сузили предложение. Это не благо, а жёсткое давление на систему, но экономическая теория и практика показывают: высокая стоимость труда стимулирует автоматизацию и модернизацию. Когда дополнительные работники слишком дороги, бизнес вынужден инвестировать в повышение производительности. Однако этот механизм заработает только при наличии доступа к современному оборудованию и технологиям. Иначе рост зарплат обернётся стагфляцией — издержки растут, а выпуск нет.

Вторая точка — капитал, фактически заблокированный в стране санкциями. Раньше он уходил за рубеж при первых признаках нестабильности, теперь значительная его часть вынужденно остаётся внутри. При наличии реальных гарантий прав собственности эти средства могут стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без таких гарантий запертый капитал превращается в спрос на недвижимость, наличную валюту и иные защитные активы, не работая на развитие.

Третья точка — разворот к локальным поставщикам. Под давлением санкций крупные компании были вынуждены искать отечественных партнёров в тех сегментах, где раньше доминировал импорт. Появились зачатки новых производственных цепочек внутри страны, в том числе с участием малого и среднего бизнеса. Это может стать основой более диверсифицированной промышленной базы — если удастся восстановить конкуренцию и не допустить превращения этих поставщиков в новую квазимонополию под защитой государства.

Четвёртая точка — изменение отношения к государственным инвестициям. На протяжении многих лет идеи активной промышленной политики, масштабных инфраструктурных программ и серьёзных вложений в человеческий капитал за счёт бюджета наталкивались на жёсткий барьер: приоритетом считались резервы и минимизация расходов. Война этот барьер разрушила самым тяжёлым способом, но сам факт политического сдвига уже есть. Возникло пространство для дискуссии о целевых государственных инвестициях в развитие. При этом важно разделять государство как инвестора и государство как собственника и регулятора, подавляющего частную инициативу. Нужна фискальная дисциплина, но с реалистичным горизонтом, а не попытка мгновенной консолидации в первый же год перехода.

Пятая точка — расширение географии деловых связей. В условиях ограничений по линии развитых стран бизнес налаживал контакты в Центральной Азии, на Ближнем Востоке, в Юго‑Восточной Азии и Латинской Америке. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но сети взаимоотношений уже возникли. При смене политических приоритетов их можно использовать для более равноправного сотрудничества, а не только в формате сырьевого придатка и покупателя дорогого импорта.

Все эти элементы имеют общий признак: они не работают по отдельности и не запускаются автоматически. Каждый требует комплекса правовых, институциональных и политических условий. При их отсутствии потенциал легко вырождается в противоположность: дорогой труд — в инфляцию и спад, запертый капитал — в «мёртвые» активы, локализация — в монопольные рынки, активное государство — в источник ренты.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический итог реформ во многом определят не элиты и не активные меньшинства, а «средние» домохозяйства, которым важнее всего стабильность цен, наличие работы и предсказуемость повседневной жизни. Эти люди редко руководствуются идеологией, но остро реагируют на серьёзные потрясения. Именно они и формируют то, что можно назвать повседневной легитимностью нового порядка.

Особого внимания требует вопрос: кого можно считать «выигравшими» от военной экономики. Речь не о тех, кто был заинтересован в продолжении войны и наживался на ней напрямую, а о более широких группах, чьи доходы или занятость зависят от нынешней структуры экономики и чьи ожидания придётся учитывать.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту, чьи доходы определяются боевыми выплатами. С окончанием войны эти поступления быстро и заметно сократятся; речь идёт о миллионах человек.

Вторая группа — работники ВПК и связанных производств (около 3,5–4,5 млн человек, а с семьями — до 10–12 млн). Их занятость зависит от оборонного заказа, но при этом многие обладают ценными инженерными и производственными навыками, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в гражданской экономике.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств, получившие новые ниши из‑за ухода зарубежных конкурентов и ограничений на импорт их продукции. Сюда же относятся бизнесы в сфере внутреннего туризма и общепита, спрос на которые вырос из‑за внешней изоляции. Называть этих людей «бенефициарами войны» некорректно: они решали задачу выживания в новых условиях и приобрели опыт, который может оказаться полезным при переходе.

Четвёртая группа — предприниматели, выстроившие параллельную логистику и схемы обхода ограничений, чтобы поддерживать производство. Здесь можно провести параллели с 1990‑ми: тогда существовал челночный бизнес и целая индустрия бартерных и взаимозачётных операций. Это были рисковые, но высокодоходные виды деятельности в серой зоне. В более прозрачной среде накопленные навыки могут работать на развитие легальной экономики, как это частично произошло с легализацией малого бизнеса в начале 2000‑х.

Точных оценок масштабов третьей и четвёртой групп нет, но с учётом семей можно предположить, что в сумме речь идёт как минимум о нескольких десятках миллионов человек.

Главный политико‑экономический риск переходного периода заключается в том, что если большинство переживёт его как время падения реальных доходов, ускорения инфляции и роста хаоса, то демократизация будет ассоциироваться с режимом, который дал меньшинству свободу, а большинству — неопределённость и ухудшение жизни. Так для значительной части населения выглядят 1990‑е, и именно эта память подпитывает запрос на «порядок».

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от изменений. Но реформы должны проектироваться с учётом того, как они отражаются на конкретных людях, и какие страхи и ожидания есть у разных слоёв, связанных с военной экономикой.